В 2001 году Canal+, в связи с выходом Mulholland Drive в европейских кинотеатрах, попросил Дэвида Линча, чтобы он составил список подсказок, помогающих наблюдательному зрителью «разгадать» фильм. Страрому еврею такой розыгрыш понравился, и, до сих пор, куча народу придумывает себе странные версии по поводу этого фильма, искажает реальность благодаря этому списку (http://www.mulholland-drive.net/studies/10clues.htm). Когда я смотрел во второй раз Ханеке, мне все время казалось, что ему стоит сделать тоже самое, только не подсказки, а запреты.

Мне кажется, самый важный запрет, – сказать, что „Это не фильм о фашизме!”. Я знаю, что проще всего толковать любую историю в контексте времени, в котором разворачиваются события, но, пожалуйста, не спешите. Если обратить внимание на детали, действие происходит все-таки в 1913-1914 годах, и сообщается о нападении Австрии на Сербию, а не Германии на Польшу, да и, самое главное, любое конкретизирование здесь уничтожает масштаб мысли, рушит его целостность, делает из массивного здания – маленькую дохленькую двухкомнатную квартирку, где какие-то черно-белые люди мучаются из-за какого-то фашизма.

It would be too simple if we were to reduce the film to that specific a phenomenon. The basic model of behavior that you see in this film applies to every country and to every age. It would be a mistake if you saw this film simply about Germany and about German National Socialism.

Второй запрет, по моему, должен быть: „Это не триллер!”. Я изумился тому, сколько рецензиий в интернете написано с гневом и чуть ли не со злостью, потому что, видите ли, людям не хватает развязки.  Они смотрят этот фильм и ждут в конце сцену вокруг стола, где все герои сидят друг напротив друга и выслушивают длинную разоблачающую речь протагониста-детектива-в-усах? Агата Кристи посередине Викторианского романа? Nein. Ханеке всегда работал на то, чтобы люди чувствовали себя максимально-зрителями, чтобы им давали множество вопросов и возможностей думать, пространство для фантазии и догадок. Черно-белая картинка, закадровый голос – все это работает на то, чтоб не было лишних эмоции, не было жанра, а просто история и много людей в ней – и у всех у них не экспозиция-завязка-развитие-кульминация-развязка, а характеры, прошлое, отношения, проблемы – жизнь.

I believe that the purpose of drama is not to let you go home feeling reassured. Every film is manipulative, raping the viewer. So the question is: Why do I rape the viewer? I try to rape him into being reflective, and into being intellectually independent and seeing his role in the game of manipulation. I believe in his intelligence. At its best, film should be like a ski jump. It should give the viewer the option of taking flight, while the act of jumping is left up to him

И третий запрет: „Я не мизантроп!”. Все эти трактовки, начинающиеся тем, что «он ненавидящий всех людей, мерзкий маньяк, вдруг взялся и накалячил огромное противное кино про то, какие мы уроды,  так вот ты сам урод, хуй австралийский!» – никакого, опять же, отношения к фильму не имеют.

I think it’s a little simplistic to explain a work through the psychology of its author. In other words, that Haneke has emotional problems, so I don’t have to take his films seriously. By using this argument, the viewer retreats from the challenges of the film.

Мне кажется, „Белая лента”, – это есть та самая презумпция невинности, которую все родители сваливают на своих детей, надеясь не увидеть в них то, что они уже видят в себе. Любая попытка взрослых воспитывать, любое наказание в фильме приводит к равнозначному по логике и агрессивности ответу со стороны детей и, в какой-то момент, оказывается, что это не родители сталкиваются со своими сумасшедшими детьми, а  это родители, которые сталкиваются сами с собой. И вся проблема именно в том, как это так получается:  как учить кого-то чему-то, когда сам этого не умеешь? Как быть примером для подражания, когда у тебя самого столько грязи, что ты отказываешься ее замечать? Как тебе задавать критерий: что такое „хорошо” и что такое „плохо”, или, точнее, как тебе запрещать другим делать то, что „плохо”, когда сам себе запретить не можешь?

В фильме, кстати, насилие над людьми нигде не показано, только над природой – мальчик злостно режет капусту Барона, девочка берет маленькую птичку, чтоб убить ее ножницами – и это о том, что наказывая, заставляя, ожидая чего-то от детей, родители практически пытаются убить их сущность. Ведь невозможно ожидать от человека, какого бы он возраста ни был, быть невинным? Аврелий Августин пишет: „Младенцы невинны по своей телесной слабости, а не по душе своей”. Белая лента – эта та химера взрослых, которая нужна им, чтоб с чистой совестью пытаться контролировать своих детей ради собственного утешения, когда остается только ненавидеть себя за свои грехи. Эта ненависть приводит к замкнутому кругу мертвых ценностей: традиции подменяются тупой периодичностью и, в результате, дети вырастают такими же, как родители: Бог  – это не больше, чем человек, который решает кому умирать и кому нет. Смерть  – это не больше, чем очередное наказание. Жизнь – это возможность унижать других, максимально доказывая свою правоту.

I see children as a fresh field in which people are walking with their hard rubber boots.